Бояринов Александр Александрович З-85у

Шёл февраль 1981 года. Лёша и Вадик работали в дивизиях, Ося трудился в министерстве. Нам оставалось меньше года до официального окончания командировки. С одной стороны мы чувствовали, что основные испытания уже, скорее всего, остались позади, а с другой - у нас не было абсолютной уверенности в том, что по истечению двух лет мы, вернувшись в Союз, продолжим учёбу в Институте. Это состояние накладывало определённый отпечаток на весь наш образ жизни. Он был до предела беспечным. Появилось много новых молодых переводчиков. Я пропустил то время, когда приехал курс на год младше нас, и никого, кроме Юры, с которым я повстречался в штабе 103 десантной дивизии, и Вани Бронского я не знал.

Теперь я знакомился с его яркими представителями и переживал новые ощущения. Ведь уже я стал для кого-то старшим товарищем. Молодёжь приехала не менее дерзкая, чем мы, если не сказать больше. К тому же, там оказался Сергей Татко, который учился ещё на нашем курсе на португальском отделении, но в связи с непонятными (во всяком случае для меня ) обстоятельствами был отчислен из института. Мы с ним славно почудили. На работу наш коллектив ездил на ПАЗике. Обеды в “Пухантуне” славились на весь Кабул, поэтому многие не отказывали себе в удовольствии поесть с афганцами. А те, кто был слишком брезглив или бдителен в отношении своего желудка, ждали трёх часов - времени отъезда по домам.

Я с большим удовольствием включился в работу. Сначала меня поставили к пехотинцам. Это был первый случай в моей профессиональной деятельности (но к сожалению, не последний), когда я столкнулся со слабеньким советником. Это был майор с военной кафедры из какого-то гражданского вуза, который волею случая получил в Афганистане подполковника и стал старшим на факультете. Наверное, в семейной жизни, да и в быту, это был неплохой человек. Но ни по профессиональной подготовке, ни по уровню интеллекта, ни по своим организаторским способностям, он никак не тянул на старшего в этом маленьком коллективе из двух советников, да двух переводчиков.

Однажды, проводя практические занятия с взрывпакетом, он поджёг фитиль, но вместо взрывпакета бросил коробок со спичками. А взрывпакет остался у него в руке. Благо ему подсказали, и он в самый последний момент успел отбросить взрывпакет. Ему только чуть-чуть повредило руку. Но он упорно держался за это место, прекрасно понимая, что в Союзе ему ничего подобного светить никогда не будет.

Очень быстро у нас разладились с ним отношения. Вадим Ключников эту ситуацию быстро просёк и перевёл меня к “политикам”. Там коллектив был значительно больше, ведь наша партия и руководство страны, судя по всему, решило объяснить афганцам в каком обществе по теории классиков они живут и куда должны прийти, если правильно пойдут по пути, указанному нашими советниками. Теоретические разъяснения в этой, да и других областях должен был организовать и воплотить в жизнь, только что приехавший из Союза полковник Цаголов Ким Македонович. Вот это была колоритнейшая личность, да такой он и остаётся, судя по всему, и по сей день. Ким Македонович для большей, наверное, убедительности своих тезисов отрастил знатную бороду. Зачастую поверх афганской формы, какую носили все советники, он надевал кожаную лётную куртку. Это тоже, как бы, придавало ему некоторого пижонства и выделяло из всей советнической толпы. Эта яркая личность как-то не соответствовала уровню всего пухантуна - среднего военного училища. Советник зам.начальника пухантуна по политчасти хоть и был выше Кима Македоновича по должности, но на его фоне он смотрелся в лучшем случае учеником, подающим надежды. В худшем - он смотрелся не в своей тарелке. Ким Македонович был настолько выше в своих творческих и научных изысканиях всех окружающих, что даже умудрялся устраивать какие-то научно-практические конференции с участием (предельно пассивным) афганцев, на которые всегда старался пригласить генерал-лейтенанта Зинченко, бывшего в ту пору заместителем ГВС по политчасти, т.е. вторым человеком во всём контракте. Участие Зинченко всегда заканчивалось длительными и бурными спорами с Цаголовым по всевозможным философским и политэкономическим вопросам теории и практики, которые предельно убаюкивающе действовали на афганцев до 12 часов дня и крайне раздражительно после 12 часов. Так как в 12 часов по устоявшейся многолетней традиции афганцы неукоснительно шли на обед. А тут на голодный желудок им предлагали что-то очень мудрёное и явно не имеющее никакого отношения к их реальной жизни. Нельзя сказать, что на наших советников и переводчиков эти конференции действовали иначе. Труднее всего при этом было переводчикам, которым приходилось переводить все эти дискуссии “с листа” и зачастую на голодный желудок.

Атмосфера в нашем маленьком коллективе сложилась деловая, т.е. все были заняты каким-нибудь важным делом: у переводчиков всегда был цейтнот с подготовкой переводов, советники же всецело были погружены в написание лекций и проведение политмероприятий. На фоне остальных факультетских коллективов наш напоминал растормашённый муравейник. На общевойсковых кафедрах и факультетах шла размеренная неторопливая жизнь с учётом всех особенностей Востока. То, что суетливость и чувство собственной важности, являются отличительной чертой всех коллективов политработников я понял уже во вторую свою командировку в Афганистан, когда мне пришлось работать старшим переводчиком ГлавПУра.

А пока я все события своей нынешней работы соотносил только с одним единственным фактом: я уже не работал в МО, где продолжали царить всё те же нравы. Этого было вполне достаточно для того, чтобы просто наслаждаться жизнью. Но после желтухи мне запретили самые малейшие нагрузки на печень. Я не мог употреблять алкоголь целый год, а расслабляться в ту пору проще всего было именно этим способом. Я никогда серьёзно не курил и поэтому чарс меня не привлекал. Однажды Вадик Кириков, который просто торчал от него, уболтал меня курнуть. Эффект был паршивый, хоть я и старался подыграть Вадику, что мне тоже смешно и прикольно после этих затяжек.

Ко времени моего возвращения после лечения Кадыров уже завершал свою командировку и сдавал дела. На его место приехал старший лейтенант Саша Бережной. Он довольно быстро освоился и подружился со всем нашим разношёрстным коллективом. С некоторыми из нас эти отношения были особенно близкими. Впоследствии, к сожалению, эта близость трём нашим принесла определённые неудобства. Но это произошло пару лет спустя, когда мы уже продолжали учёбу в Союзе, а Сашу побрали за всевозможные преступления от контрабанды, до незаконной торговли драгметаллами.

К счастью для меня существенное значение оказало не знакомство с Сашей Бережным, а другой тривиальный момент. У Лёши Коробова родился ребёнок. До этого я неукоснительно следовал рекомендациям врачей: не ел ничего жирного, не пил, не напрягал печень в госпитале. И вот радостный Лёша сообщил всему нашему общежитию о своей радости. Начался общекомандный приём спиртного на грудь. Из команды выпадал только я. Надо отдать должное Лёшиной способности убеждать. Меня тормозил только один момент: пили наш армейский разведённый спирт, а запивали водой из под крана. Закусь не присутствовала, так как наш холодильник был пуст, а Лёша весь налик пустил на спирт. Лёша сказал, что обеспечит закусь, если я присоединюсь, и ушёл на кухню. Оттуда он вернулся со стаканом сахара. Я не мог не оценить его упёртость и находчивость. Вот так и начался путь к вершинам алкогольной славы. На утро я не почувствовал никаких проблем с печенью и это развязало мне руки с дилеммой: пить или не пить? Выбор был сделан в пользу сухого вина. Это были рекомендации врачей, да и в нашем магазине по дешёвке можно было купить грузинское “Вазисубани” без ограничений.

Однажды, мы втроём с Осей и Ваней Румянцевым, приехавшим погостить из Газни, за один выходной выпили целый ящик белого ”Вазисубани” и красного “Напареули” вперемежку. В то время для меня это было невиданное количество. Вечером лишки этого вина выходили из меня фонтанчиком, а на утро над моей кроватью на потолке было серобуромалиновое пятно.

Захаживали к нам в гости и старшие товарищи, которых мы всегда радушно принимали, а они в ответ учили нас пить водку. Ося как-то выпил вместе с ними целый 200 грамовый стакан водки, немного постоял, а потом просто вырубился. Для Саши Редько, “Матроса”, Гоши Навасардова эта доза могла быть лишь промежуточным финишем.

Мы с Вадиком зачастили в Шахре-нау. Нас тянуло в самые злачные места. Точнее тянуло Вадика пообщаться с народом после выкуренной сигаретки, а меня тянуло к Вадику, потому что с ним было весело и непринуждённо, как на отдыхе. Вот так нас и несло в атмосферу запрета. Однажды мы зашли в Шахре-нау в обычную шашлычную, где нам захотелось выпить местного коньяка с пафосным названием “Нерон”. Нас отвели на антресоль, где не было столиков. Все посетители сидели по-турецки скрестив ноги на вонючих половичках, обкуренные в абсолютном забытьи. Еда и спиртное стояло прямо на полу. Нам принесли бараньи яйца, а вместо коньяка бутылку “Столичной” 0.75л. Это была наша обычная норма на двоих. Пока мы балдели, на антресоль набилось несколько молодых парней с испуганными лицами. Сначала мы ничего не поняли, но потом бородачи, сидевшие рядом, объяснили, что внизу афганский комендантский патруль проводит облаву на призывников.

Мне сразу вспомнился случай, как в афганскую армию по ошибке забрали одного нашего переводчика - таджика. Афганский патруль принял его за своего доморощенного афганца, а так как никаких документов у него не было, он был вынужден несколько дней провести на призывном пункте. Конечно, потом был небольшой скандал. Но не у нас в контракте, а у афганцев.

Домой по заведённому обычаю и в связи с отсутствием денег мы возвращались пешком и были искренне рады, что нас никуда не призвали и мы можем наслаждаться свободной жизнью в прекрасном городе Кабул. Но иногда на обратном пути за Вадиком увязывалась огромная стая бездомных собак. И если Вадик сам открывал дверь нашей квартиры на первом этаже своим ключом, то вся эта свара заворачивала в нашу халупу. Я собак терпеть не мог и процедура выдворения этих тварей доставляла мне достаточно много отвратительных ощущений. Но каждое следующее утро заставляло с неизгладимым оптимизмом просыпаться и ждать удовольствий от жизни. По большей части вечера не омрачали утренних ожиданий Весной 1981 учебные части Кабула стали привлекаться на прочёсывание прилегающих к столице кишлаков. Для усиления “зелёных” курсантов придавались подразделения боевых частей. В нашем пухантуне из каждого факультета был сформирован отдельный батальон. Во главе батальона находился афганский начальник факультета, при нём был его советник и переводчик. А по нашей совковой традиции командиру помогал замполит, при котором тоже был его советник и переводчик. Ким Македонович советовал в танковом батальоне, где переводчиком был Гоша Навасардов. Я же попал с политическим советником в свой знакомый пехотный батальон. Поначалу все эти зачистки и прочёсывания шли без особых напрягов. Только если мы выдвигались ночью, то порой умудрялись обстреливать своих же, идущих спереди или сбоку. Если ночью начиналась стрельба, наши курсанты начинали с перепугу стрелять во все стороны и тогда старшим надо было по рации определять кто где находится, чтобы не поубивать своих же. Если батальон получал отдельную задачу выдвигаться ночью и стоять в засаде, то самое главное было не потерять уснувших курсантов на обратном пути.

Очередное такое прочёсывание в курортном районе Пагман не предвещало ничего необычного. Наш батальон должен был выдвинуться в сторону Пагмана и, перейдя небольшую горку, при взаимодействии с танковым батальоном справа и учебным полком слева, прочесать кишлак в предгорье хребта. По хребту в это время должны были пройти подразделения лётного училища. Все эти действия контролировались вертолётами МИ-8 с воздуха. Был прекрасный день. Наш батальон дошёл до этой горки и остановился. С нами были 2 приданных танка из афганской бригады. Их боевой командир считал, что надо послать на горку разведку. Но наш подполковник тыкал пальцем в карту и говорил, что мы уже вышли на заданный рубеж и больше ничего делать не надо. При этом он поддерживал, во всяком случае, нам так казалось в то время, связь по рации с соседями справа и слева. Но визуально никого ни справа, ни слева не наблюдалось. Сама горка была чуть слева, а впереди был овраг, за которым начинался лес и дальше был кишлак. После некоторых раздумий была отдана команда курсантам выдвинуться через овраг в лес и дойти до кишлака. Курсанты со своими младшими командирами афганцами пошли вперёд. Наш БРДМ, в котором были 2 советника , 2 афганских офицера, водитель афганец, да я с Андреем Сухиным, переводчиком нашего подполковника, располагался в поле чуть позади двух танков, которые не пошли через овраг. Андрей и я уселись за танком пить чай с афганским офицером танкистом. Наши советники и их подсоветные остались в БРДМе. Вдруг началась довольно интенсивная стрельба и перед нами стали падать колосья пшеницы. Мы вскочили за танк и увидели толпу обезумевших курсантов бегущих назад. Страх их гнал с такой скоростью, что они успели, обогнав нас, битком забить БРДМ, который ни с того ни с сего, развернулся и поехал в обратную сторону. Мы с Андреем и афганским танкистом просто опешили. Наши советники и афганцы драпали на этом БРДМ во главе всех курсантов. Те, кто не успел залезть в БРДМ и на него, обступили нас с Андреем и уже хотели расстреливать нас. “За что?”,- разобрать в словах было сложно, но по глазам можно было понять, что они считали, что это мы их послали на смерть и теперь должны умереть. Благо афганский “особист”, оказавшийся в этой кампании, убедил курсантов, что переводчики точно ни в чём не виноваты, ведь они, т.е. мы, находимся вместе с ними, а их командиры и советники удрали на БРДМе. К тому же Андрея слегка ранило в бедро осколком от брони. Тогда они принялись догонять БРДМ. Я не знаю о чём думали мы, но мы с Андреем тоже побежали вместе с ними, наверное, надеясь предотвратить самосуд. Добежав до БРДМ афганцы попытались пострелять из автоматов по броне с тем, чтобы вынудить командиров выйти. Благо подъехал танк с афганским офицером, который успокоил стрелявших. Если уж началась такая паника, надо было остановить это бегство, тем более у нас было целых два танка с боекомплектом. Мы остановились и стали ждать всех, кто выйдет из леса. А пока афганцы стали наперебой рассказывать, как их ещё в лесу начали из засады расстреливать духи. Мы видели, как вдалеке из леса выбегают отдельные фигурки курсантов, а потом оттуда вышло несколько духов. Мы пальнули по ним из танка, но разобрать результат стрельбы было сложно. Убежавшие курсанты пытались сосчитать оставшихся. Вскоре к БРДМу подъехал БТР из штаба пухантуна. Я понял, что мы находимся уже на безопасном расстоянии. А потом я понял, какой я был идиот, когда на все эти выходы под афганскую форму надевал нашу тельняшку. Так, конечно, было удобнее, но зато какую я представлял для духов мишень среди остальных афганцев, особенно, когда сидел на башне танка. Остатки батальона вывели в наш общий лагерь и только тогда я увидел перепуганное лицо подполковника. Его спрятали от афганцев, так как боялись, что ночью они могут его убить. В лагере я узнал, что связь с нашим батальоном была потеряна практически сразу после выхода. А этот идиот только имитировал её наличие. Мы ушли далеко вперёд соседей слева и справа. Вертолётчики тоже не могли особо понять, кто находится в данный момент в лесу. Они хоть и видели наши танки, но связи с ними у них тоже не было.

Не обошлось без приключений и у Ким Македоновича. Это был его первый выход и он не мог не отличиться. Он решил сходить на переговоры с местными вождями и надо отдать ему должное кое-что у него получилось. А вот Гоша Навасардов, привыкший к спокойным советникам на танковом факультете, долго делился своими впечатлениями от работы с Ким Македоновичем.

На утро из леса вышло ещё несколько человек, но уже стало ясно, что за один день мы потеряли 2/3 пехотного факультета, а там учились дети афганского генерлитета. Было понятно, что просто так эта операция не закончится. Нас с Андреем долго вызывали на всевозможные разговоры с начальством, мы писали разные объяснительные, но мы не могли точно сказать, кто туда послал курсантов: афганский начальник пехотного факультета или наш советник. Нашего подполковника сразу же увезли в Союз и в пухантуне он больше не появлялся ни разу, а афганца посадили в тюрьму. В Кабуле прошли пышные похороны курсантов. Но истинную причину их гибели в газетах не напечатали. После всех этих событий нам с Андреем дали отдохнуть. И мы запили по-чёрному. С утра мы встречались где-нибудь в шашлычной и пили по банке пива, потом шла водка и сон до окончания рабочего дня. Приезжали с работы наши друзья-переводчики и мы шли с ними за компанию догоняться. А на следующий день эта процедура повторялась с незначительными отклонениями.

Долго мой неокрепший организм наверное бы не выдержал, но тут произошло непредвиденное. В Кабул за зарплатой приехала группа советников и переводчиков из провинции. Среди них оказался Валера Гогу. Он служил в Хосте и не часто бывал в столице. О нём в Кабуле ходили слухи, что в Хосте он умудрился построить всех советников и они у него там все ходят чуть ли не на доклад.

После окончания очередного рабочего дня у нас в квартире собралась разношёрстная компания. Мы вроде, кого-то ждали, что бы отправиться в город. И тут до нас доходит весть, что Валера по-пьянке застрелил советника. Я почему-то сразу подумал про Валеру Загитова. Но потом вспомнил, что мы расстались с ним совсем недавно и он был далеко не пьяным. А так как Валера после того случая с “Квин Ани” почти не пил, то всё это как-то не вязалось. И только в штабе мы узнали, что эта беда стряслась с Валерой Гогу. Но никто толком не мог объяснить, что же произошло. Дежурный говорил только о том, что он убил своего советника выстрелом в упор в живот. А советник приехал в Кабул встречать на следующий день свою жену из Союза и всему предшествовала всеобщая пьянка. Вечер был испорчен.

До окончания командировки оставалось совсем чуть-чуть. Мы уже не сомневались, что не сегодня-завтра мы благополучно отбудем на родину. Этот случай довольно серьёзно встряхнул нас, но веру в жизнь не поколебал. Чего только стоила пьянка Димы Богданова с Шурой Малышевым и Ванькой Румянцевым, когда они сгребли все полученные чеки и устроили из них маленький фейерверк. А на утро с бодуна ползали по полу и собирали чеки, силясь понять, кто сколько вложил. Ванька Румянцев вообще отличался завидной выдумкой, благо, работая в Газни, он мог скопить достаточно дензнаков, и в последние дни расставался с ними с большой выдумкой. Как-то мы поехали всей нашей компанией в очередной загул в “Интерконтиненталь”. Нас там уже хорошо знали, сажали за хорошие столики и угождали нашим необычным пожеланиям. В тот вечер мы уже получили приказ собирать вещи для отъезда в Союз и смачно отмечали это событие. Ванька предложил в знак окончания нашей командировки устроить маленькое денежное аутодафе. И когда мы зажгли несколько крупных афганских купюр, то “местные” иностранцы слегка ошалели от такого поступка русских. Мы, хоть и были богачами для своей страны, но по сравнению с ними, мы были бедняками, способными на непонятную для них лёгкость в изящном расставании с деньгами.

Так мы покидали Кабул в 1981 году. Увидеть его вновь мне довелось через четыре года. Валеру Гогу я увидел только двадцать лет спустя. И только тогда я узнал, что же произошло на самом деле в тот день.

Поздно пить «Боржоми»!

Попав в Афганистан во второй раз в 1985 году уже в звании капитана и с претензиями на должность старшего переводчика, я, конечно, не знал и не гадал, что жизнь сведёт меня со знатным во всех отношениях полковником Бажорой Олегом Ивановичем. На момент его появления в Кабуле, я успел обжиться в должности старшего переводчика ГлавПУра армии ДРА. Олег Иванович приехал на генеральскую должность советника начальника ГлавПУра с тоже не полковничьей должности заместителя начальника Политуправления Одесского военного округа. Он очень хотел стать генералом, и побыстрее. Колоритность нашего тандема подчёркивалась при первом же свидании: крупный хохол советник и щупленького вида паренёк переводчик (оруженосец).

К тому времени я считал себя уже не мелким специалистом в области перевода и, когда мне поставили задачу делать утреннюю политинформацию по сводкам афганских радиоисточников, я не был сильно озабочен. Но очень быстро я понял, что такая обязанность слишком сильно обременяет меня, так как мне приходилось слушать всю афганскую муть как раз в то время, когда все мои друзья отдавались плотским утехам или честно глушили водку. Проблема главным образом состояла в том, что мне с трудом удавалось читать по утрам свои записи, сделанные нетвёрдой рукой в ходе вечерних мероприятий.

Однажды, записи были настолько трудно различимы, что меня понесло сообщить какую-то сногсшибательную новость. Ничего лучше моя чугунная голова придумать не могла, чем заявить, что было сообщение, будто духи заявили о нахождении трупа нашего генерала советника главкома ВВС, самолёт которого сбили незадолго до этого.

Все силы и 40-ой армии и всего нашего аппарата советников были сориентированы на эти поиски. И тут, по утру я заявляю, что де, духи его нашли. Я довольный произведённым эффектом, по приезду в министерство иду в наш с «Боржоми» (такова была подпольная кличка моего шефа) кабинет, а он летит к Главному военному советнику сообщить только, что услышанную весть. Чуть поостыв, я понял, какую чушь я спорол. А ещё через какое-то время появился озадаченный «Боржоми» и поинтересовался у меня, на какой это волне я слушал вчера новости. Естественно, моё блеяние про что-то смещающееся по волнам и неопределённое, только прибавили ему возмущения моей неразборчивостью в средствах решения поставленной задачи. Можно сказать, что я легко отделался, но мне строго определили источник информации – телевизор. Здесь придумывать было невозможно, так как аналогичную информацию делали переводчики Главного военного советника, ответственный переводчик МО (который только это и делал), переводчик в посольстве и где только её ещё не делали. Но «Боржоми» хотел получать её только от меня. Я был польщён, но не более.

Позже, уже твёрдо вещая утреннюю информацию по сводкам афганского телевидения, я допустил ещё одну наглость. Я сообщил «Боржоми», что у нас в стране в местечке с непонятным названием произошёл какой-то взрыв, то ли атомный, то ли ядерный. Понять что за название я не смог, поэтому не стал что-то привирать. «Боржоми» махнул на меня рукой, мол, если бы у нас в стране, что–то значимое случилось, то он знал бы это раньше меня. И каково же было его удивление, когда через пару дней было сделано официальное сообщение о том, что произошло в Чернобыле. «Боржоми» чертыхался на меня, что я не мог правильно перевести название города, а без этого, к сожалению, он идти к начальству он не мог. И настаивал на том, что я был не убедителен в своём донесении.

Так не состоялись две готовые сенсации. Несмотря на моё головотяпство «Боржоми» упорно держал меня в ГлавПУре и не хотел меня никуда отпускать.

Однажды Петя Гончаров, старший всех переводчиков МО, попросил меня неофициально слетать с одним из наших советников разведчиков в труднодоступное место под названием Барикут с тем, чтобы разобраться там с ситуацией по развединформации, поступающей из Пакистана на английском языке. Об этом «Боржоми» известил наш начальник штаба генерал-лейтенант Печевой. А генерал-лейтенанту в наше время полковники не возражали. Но мне было поставлено на вид, что о моих знаниях английского почему-то знают во всём министерстве. Мои объяснения, что все переводчики НАШЕГО ВУЗа знают два языка и я – не исключение, его не успокоили.

Его хорошее ко мне отношение во многом и предопределило положительный исход партийного разбирательства, учинённого моими недругами, как из среды советников нашего политического коллектива, так и, к большому моему изумлению, со стороны одного моего однокурсника. Мне вменялось в вину, что в ответственный момент перестройки и борьбы с пьянством и алкоголизмом, я допускаю случаи появления на рабочем месте с запахом алкоголя, что бросает тень на моего начальника так, как мы сидим с ним в одном кабинете. Меня спас «Боржоми» и мои объяснения, что желудочек у меня расположен высоко и, поэтому, сколько бы я не выпил с вечера, с утра от меня будет запах.

В память о тех временах, подорвавших моё здоровье, судьба в лице врачей преподнесла мне сюрприз: общаться с (пить) «Боржоми» до сих пор.