Александр Викторович Шитов Восток – 85:

Командир подразделения, куда я пришёл служить в августе 85, вскоре после этого ушёл на большое повышение, а новым командиром назначили переводчика из этого же подразделения. По отчеству нового начальника величали Ильич, что стало поводом для афоризма одного из остряков-ветеранов:"Грелся в лучах при всех Ильичах".

Военный путь Ильич начинал когда-то рядовым Кремлёвского полка, и был в его взводе один самый обычный лейтенант, который в ельцинские времена стал широко известной фигурой политического Олимпа. Именно давняя дружба двух "кремлёвцев" сыграла в судьбе Ильича определяющую роль. Но обо всём по порядку.

Ильич, как, наверное, любой, ставший начальником, первое время был болезненно озабочен утверждением своего командирского авторитета среди тех, с кем ещё вчера ел, пил и выпивал на равных, поэтому его "приказом №1" стал категорический запрет запросто вваливаться к нему в кабинет и обращаться к нему по имени без сакрального "Ильич".

Мои отношения с новым командиром поначалу складывались совершенно нейтрально, если не считать небольшого служебного "кидка" с его стороны. Дело в том, что, став начальником переводческого подразделения, Ильич, стремясь прослыть "широко известным в узких кругах" как профессионал своего дела, не раздумывая, "хапнул" в работу абсолютно бесперспективный, с переводческой точки зрения "неберущийся" материал, но от очень уважаемых людей, которым очень хотелось, чтобы кто-нибудь эту "байду" перевёл.

Чтобы выполнить важный заказ, Ильич начал слегка блефовать и громогласно объявил, что выполнивший "гнилую" работу немедленно получит повышение в должности. Никто из старослужащих связываться с "тухляком" не захотел, а я вызвался, и даже не из-за обещанного повышения, в которое не очень-то поверил, а в основном из профессионального интереса, тем более, что со сроками никто не торопил и "ковырялся" я параллельно с выполнением основных служебных обязанностей. Прошёл почти год, мои "ковыряния" практически на общественных началах всё-таки дали результат в виде довольно увесистой стопки листов с переводом. Но Ильич к тому времени уже поостыл, у него появились новые проекты, и моя работа просто ушла к заказчику за "спасибо", а от полушутливого напоминания об обещанном когда-то повышении мой начальник лишь неопределённо отмахнулся, мол, когда это было, - забудь.

Случай этот создал впечатление об Ильиче как не о вполне серьёзном человеке, проще говоря, - болтуне и демагоге.

Поговорить Ильич и, правда, любил, чем неуловимо напоминал правившего в те годы Горбачёва. А мутные волны "демократизации и гласности" вздымались так высоко, что ошмётки их "пены" залетали даже в наше серьёзное военное учреждение. До выборов начальников дело не дошло, ибо в противном случае пришлось бы объявлять о роспуске части, зато был устроен самый настоящий фарс с тайным голосованием для оценки деятельности командиров. Ильич откровенно нервничал и очень боялся "чёрных шаров", способных испортить его карьеру, - а амбиций у него было, хоть отбавляй. К тому времени мы с Ильичём не раз и не два выяснили отношения. Ильич, следуя вышестоящей линии, а также мнению вхожих в его кабинет "масс", и уволиться-то по собственному желанию мне предлагал, и рассказывал, что "по мнению коллектива", я ничего из себя как переводчик не представляю, и много, чего ещё. Я же в свою очередь спрашивал, не противно ли ему самому пользоваться сомнительными услугами "стукачей". Сейчас такие разговоры между начальником и подчинённым в воинской части представить, наверное, невозможно, но конец 80-х - время тотального извращения сознания людей, поэтому удивляться не стоит.

А пресловутое тайное голосование подтвердило нехорошие предчувствия Ильича: человек шесть из подразделения негативно отозвались о его деятельности в должности начальника. Первым делом Ильич бросился ко мне с криком:"Твоя работа!"

Но я проголосовал за Ильича и твёрдо сказал ему об этом. "Кто же тогда? - недоумевал начальник, - ведь у меня со всеми хорошие отношения!" Но в этом-то и заключается парадокс штабной жизни. Видимо, позднее "стукачи" всё же проинформировали Ильича о его истинных недоброжелателях. Во всяком случае наши отношения стали постепенно выравниваться, и в порыве откровения Ильич запальчиво заявил мне:"Я бы за тебя свою сестру отдал!"

Мой профессионализм тоже оценил именно Ильич. Однажды он радостно сообщил:"А мы тебе опять зарплату повысили!" "Лучше б вы меня в должности повысили, - буркнул я, - пятый год уже работаю". "Правда? - удивился начальник, - а чего же ты молчишь? Обычно все сами просят о повышении, а ты молчишь, - я думал, что тебе не надо". Тут настала очередь удивиться мне:"Вообще-то мне всегда казалось, что офицеру надлежит помалкивать о своих карьерных мечтах, и что это удел командиров - поощрять достойных и наказывать нерадивых". Оказывается, надо было сказать, что ждёшь повышения!!! Бред!!! Тысячу раз бред!!! Тем не менее, после этого разговора я начал "расти, как на дрожжах", - стало быть, заметили и оценили.

После распада Союза почти все военнослужащие подразделения продолжили службу, поскольку коллектив был относительно молодой и право на пенсию на тот момент заработали единицы. Примерно года два с половиной, с начала 92 до середины 94, пока новый режим перетряхивал штаты, командование части сквозь пальцы смотрело на многие вещи, категорически недопустимые в рутинной обстановке.

В это время, например, мы нередко "усугубляли" прямо в подразделении так, "чтобы бабы не видели", а ещё признаком "хорошего тона" были шахматные поединки прямо за рабочими столами, "помогавшие развитию интеллекта переводчика". В это непонятное время те, у кого получалось, не только "квасили" с коллегами, но и активно искали места "потеплее". Не стал исключением и Ильич, совершенно "закисший" на должности командира подразделения без перспектив даже на полковничьи погоны, не говоря о генеральских лампасах. Он стал надолго отлучаться со службы: прибегал утром, потом прыгал в своё авто и укатывал на весь день, чтобы к вечеру ворваться в рабочее помещение с вопросом:"Ну, как, всё нормально? Ну, работайте", - и снова исчезнуть.

Этот период в жизни и деятельности нашего командира мы назвали "поздний Ильич". "Ранний Ильич" безвылазно сидел на службе, старался вникать во все профессиональные детали, короче, был полностью сосредоточен на делах вверенного ему подразделения. "Поздний Ильич" являл пример жуткого раздолбая, но причина такого поведения вскоре стала понятна. В один прекрасный день командир объявил о своём скором уходе, и ни куда-нибудь - в Кремль, и не стал скрывать, что "позвал" его туда тот самый лейтенант - взводный из Кремлёвского полка, из его, Ильича, молодости, ставший в середине 90-х одной из фигур ельцинского окружения и вспомнивший про своего верного бойца. Ильич также заявил, что должность ему предложили руководящую, и он намерен взять с собой небольшую "команду" из нашего подразделения. Правда, добавил, он, напрашиваться в "команду" не стоит, - кто ему нужен, того он позовёт сам.

К тому времени мои отношения с командиром были хорошими. Я убедился, что Ильич не только "болтун и демагог", но и, когда надо, надёжный товарищ. Так, когда у меня серьёзно заболела жена, Ильич помог достать дефицитные лекарства, а в период осенних событий 93-го в Москве, когда меня, полусогнутого из-за открывшейся язвы, ограбили на улице четверо отморозков, Ильич яростно отстаивал меня перед высоким "долбоящером", считавшим, что это я сам во всём виноват. Ильич тоже нормально относился ко мне в тот период, например, его впечатлило, что в октябрьские дни 93-го я без колебаний вышел с больничного на службу, тогда как некоторые наоборот резко объявляли себя больными. Но несмотря на нормальные отношения с командиром я знал, что как раз меня-то он никогда в "команду" не позовёт, поскольку с репутацией "правдоборца" и "строптивца" где-где, а в Кремле новой России действительно делать нечего.

Свой уход Ильич обставил пышно, с роскошной "поляной". Я с удовольствием принял его приглашение на участие в прощальной попойке и тепло пожелал ему успехов на новом месте. Уже не помню, как, но переводчики-китаеведы собрались у Ильича в его кабинете. Молодые, слегка пьяные, весёлые, улыбающаяся Наташа на коленях у сомлевшего Ильича: так "Полароид" запечатлел наше расставание с командиром. Эту фотографию я потом положил под пластик на рабочем столе, и она пролежала там не один год, но однажды ночью бесследно исчезла. Возможно, инициатором изъятия слегка компрометирующей его фотографии стал сам Ильич: в Кремле он стремительно поднимался по служебной лестнице и за каких-то три-четыре года из серого подполковника превратился в генерал-майора, иногда мелькавшего по ТВ. А потом уволился с военной службы и занялся другими делами с большими людьми.

В нашем же подразделении наступила удушающая эпоха "матриархата", окончательно разогнавшая всех остряков и весёлых выпивох начала 90-х.

Но, как говорится, это совсем другая история.