Генерал-майор КГБ Вячеслав Еравндович Кеворков Запад – 53:

Виктор Луи: человек с легендой

На Западе eго называли «секретным посланником Кремля» и «советским Джеймсом БОНДОМ». Кем был Виктор Луи на самом деле — разведчиком, тайным посредником в переговорах сильных мира сего или просто удачливым авантюристом — до сих пор остается тайной. Роман Вячеслава Кеворкова «Виктор Луи: человек с легендой» напи­сан на основе воспоминаний, продиктованных автору самим «коро­лем дезинформации». Он был уже тяжело болен, когда решил расска­зать о себе всю правду, но завещал опубликовать эти мемуары только после его смерти...

Вступление

Просто появиться на белом свете, когда понадобится судьбе, истории или кому-то еще, — это совсем не фо­кус. Значительно важнее правильно рассчитать время для, скажем прямо, рискованного шага, чтобы отведенный тебе на земле короткий миг не прошел в страда­ниях, на которые тебя обрекут такие же неудачно вы­бравшие время для своего рождения собратья по роду человеческому.

Однажды в момент, когда, совершенно распоясавшись отсутствия каких-либо сдерживающих сил, холод распространился на значительную часть нашей Родины, я, руководствуясь птичьим инстинктом, а также служебной необходимостью, перелетел из России в южное полушарие и приземлился на мексиканском ку­рорте Акапулько.

Место это примечательно благодаря постоянному теплу и радости, исходящим не только от

моря и воздуха, подогретых солнцем, но и от местных жителей — людей, как правило, небогатых, а потому добрых и смелых.

Едва я успел зарегистрироваться в качестве посто­яльца отеля, как портье передал мне ключ от комнаты с громадным деревянным набалдашником, размером с голову новорожденного младенца. Его нельзя было по рассеянности запихнуть в карман пиджака или даже плаща, не говоря уже о том, чтобы по злому умыслу не­заметно вынести из отеля, не пробудив к себе интерес у обслуживающего персонала.

Кое-как разобравшись с ключом, я попал в руки дру­гого портье, решавшего более интеллектуальные проб­лемы. Он вручил мне два письма, как ни странно, на одну и ту же тему.

Первое — от моего знакомого по служебной линии, с которым я поддерживал отношения уже более четырех лет. Это был англичанин, помогавший во время моей работы в КГБ распутывать некоторые хитросплетения в межгосударственных отношениях Великобритании и СССР. За мудрость в суждениях ему был присвоен псев­доним Профессор. К концу восьмидесятых мы оба уже сменили род деятельности. Англичанин и вправду стал профессором политологом в одном из британских уни-верситетов, а я стал заместителем генерального дирек­тора ТАСС. Но мы с обоюдным удовольствием продол­жали общаться.

Профессор с его двухметровым ростом, несомнен­но, мог бы стать украшением любой баскетбольной ко­манды. Но предпочел спортивной славе науку, потому что при всех своих положительных личных качествах был законченным ипохондриком и мнительность до­водила его порой до отчаянного состояния.

Вынув из конверта записку, я понял, что это как раз тот самый случай.

«Дорогой друг, — писал Профессор, — к сожалению, только сегодня, за день до вылета, я обнаружил, что се­рьезно болен, в связи с чем вынужден отложить нашу встречу, по поводу чего страшно сожалею и приношу свои извинения. Насколько помню, ты намеревался пробыть в Мексике три-четыре недели или даже боль­ше. Если твои намерения не изменились, прошу это подтвердить. Я готов прибыть через неделю-две по вы­здоровлении, в понедельник, когда есть прямой рейс».

Обычно больной не может точно предсказать день своего выздоровления. Профессору было под силу и это. Поэтому я с чистой совестью сообщил, что буду с нетер­пением ждать его приезда.

Причина этого решения заключалась во втором письме. Автором его был мой друг Виктор Луи — человек необыкновенной и трагической судьбы.

Виктор был слишком молод, чтобы принять участие в военной мясорубке, но оказался достаточно взрос­лым, чтобы попасть в другую, не менее жестокую — ла­герную, из которой сумел выбраться спустя десять лет, потеряв часть здоровья, но сохранив присутствие духа И вкус к жизни.

Используя рано приобретенный жизненный опыт и врожденный талант в распознавании людей, он быст­ро встал на ноги и обзавелся всем, что необходимо для счастья, — женой, семьей, тремя сыновьями. И только болезнь печени, приобретенная в местах заключения, мешала ему наслаждаться жизнью.

Странная вещь, — говорил Луи, — там, где все рас­полагало к смерти, я выжил. А теперь, когда все, казалось, располагает к жизни, должен думать о смерти. Как-то нелогично».

В борьбе с тяжелым недугом он привлек интернациональные бригады врачей и все свои международные знакомства, тратил на лечение огромные деньги. Бо­лезнь, не ожидавшая такого натиска, застыла в недо­умении и, кажется, отступила. Сейчас Виктор был на очередном обследовании в Нью-Йорке. Узнав, что я в Акапулько, он решил ко мне присоединиться. Это из­вестие меня очень обрадовало. Мы созвонились и договорились о встрече.

.

..Луи стоял у парапета набережной в роскошном белом костюме. Правой рукой он тяжело опирался на любимую трость красного дерева, инкрустированную золотыми нитями, и вглядывался в морскую гладь, по которой разноцветные катера с чернокожими водите­лями таскали на длинном канате длинноногих строй­ных девиц. Они скользили на водных лыжах точно птицы, готовые в любую минуту вспорхнуть в небо и продолжить свой путь по воздуху вместе с белокрылы­ми чайками, барражировавшими над заливом. Жизнь в Акапулько, как всегда, была прекрасна. Но сердце мое сжалось от нехорошего предчувствия. В фигуре Викто­ра сквозила какая-то обреченность.

Я не ошибся. В тот день мой друг рассказал мне о страшном диагнозе, поставленном ему американскими гематологами: рак печени. Необходима пересадка до­норского органа, но врачи не гарантируют положитель­ного результата...

Мы с Виктором сидели у моря, обласканные теплым морским ветром. Я любил проводить время в беседах с этим человеком. Темы, поднимаемые нами, вытягива­лись обычно в бесконечную цепочку, которая брала на­чало в полдень и заканчивалась далеко за полночь.

Люди, прожившие жизнь в спокойствии и достатке, как правило, малоинтересны. Человек, идущий по ров­ной местности, представляет унылое зрелище. Другое дело — карабкающийся по крутому склону и переплывающий бурный поток во имя спасения другого человека или даже себя самого.

В тот день Виктор был более склонен к тому, чтобы рассказывать, нежели слушать.

— Смертный приговор я воспринял довольно спокойно, — признался он. — Как будто на скамье подсу­димых находился кто-то другой, а я наблюдал за про­исходящим из зала суда. Только ночью в гостинице, оставшись наедине с собой, я по-настоящему осознал, какая передо мной разверзлась пропасть. Но при мысли о приближающейся смерти мне стало жалко гораздо близких, чем себя. Я лег в постель, погасил свет и как все приговоренные, погрузился в воспоминания.

Экскурс в прошлое оказался настолько ярким и увлекательным, что я, отбросив на какое-то время мрачные мысли, дал себе слово: если удастся выкрутиться из этой ситуации, хотя бы на самое короткое время, я обя­зательно предам бумаге все, что прошло перед моими глазами в ту ночь. Впервые в жизни я испытал сожаление не по поводу того, что все пережитое мною уйдет в не­бытие.

— Тебе стало жаль себя?

— Нет. Я испугался, что, возможно, у меня не останется времени, чтобы рассказать моим детям, кто их отец.

— Прежде у тебя не было такой потребности.

— Возможно. Но теперь, когда жизнь может обор­ваться в любую минуту, я должен рассказать о своем прошлом как минимум детям, а может быть, и моим друзьям.

— Хочешь сесть за мемуары?

— Ты знаешь: я не писатель — я добываю сюжеты, а пишет мои материалы по-английски и передает в га­зету жена.

Виктор не лгал. Он был великолепным устным рассказчиком и талантливым добытчиком информа­ции, но ему не было дано умение излагать ее на бу­маге. Мой друг с трудом мог вымучить из себя одну-две страницы письменного текста. На большее его не хватало.

— Хорошо, в твоем окружении достаточно много пи­шущей братии... — начал было я.

Он жестом остановил меня и сказал:

— Я хотел бы обратиться с этой, возможно, послед­ней просьбой к тебе.

— Почему «последней»? — начал я игру, которую обычно ведут с больными людьми.

Виктор отвернулся к океану и заговорил после пау­зы, не поворачивая в мою сторону головы. Казалось, он преследовал взглядом движущуюся по горизонту све­тящуюся точку.

— Почему? Потому что обычную просьбу можно и проигнорировать. А просьба последняя подталкивает добрых и порядочных людей к ее обязательному ис­полнению, — он повернулся и впился в меня взглядом, словно впервые рассматривая через толстые линзы очков. — Я хотел просить тебя посвятить мне неделю-другую, чтобы помочь изложить мою жизнь на бумаге. И начать, не откладывая, прямо здесь, на курорте. Ты запишешь то, что я тебе расскажу, а потом сделаешь из этих сумбурных воспоминаний книгу. Возможно, другого времени судьба мне не отведет. А хотелось бы оставить близким, главное детям, правду о человеке, которого они толком не знают.

У большинства людей представление о Викторе Луи сложилось на основании публикаций, которые долгое время в большом количест­ве появлялись в мировой прессе и которые имели не так уж много общего с истиной. Прошу тебя — в знак нашей давней дружбы — не отказывай. У меня нет другого столь близкого человека, к которому я мог бы обратиться с этой просьбой.

Его голос дрогнул. Виктор был человеком крайне сдержанным, и столь эмоциональный монолог говорил о физическом и душевном надломе. Это было настолько немыслимо, что я поспешил кивнуть головой в знак согласия.

Переложить на бумагу рассказы Луи мне казалось задачей нетрудной, мы знали друг друга многие годы. Моя память оказалась нелишней для восстановле­нии истины, извлеченной из прошлого. Однако не толь­ко далекое прошлое Виктора, но и поступки, совершен­ные им позже, вызывали у посвященных в его жизнь высочайшее уважение. А у меня, может быть, и нечто большее.

Жаль, что личности, как и простые смертные, покидают землю вопреки тому, что она как раз сегодня испытывает в них острый недостаток.

В свое время о Луи много говорили и писали самого разного. У тех, кто знал Виктора хорошо, потребности обсуждать устно или письменно его жизнь не возникало. Те же, кто знал его понаслышке, позволяли себе сво­бодно фантазировать, неизменно выполняя при этом чей-то заказ — представить Луи в свете, ласкающем глаз заказчика.

Будучи уже тяжело больным, он поведал мне свою жизнь и просил опубликовать воспоминания лишь после его смерти. Пусть и с опозданием, но я выполняю просьбу.

Его исповедь лежит перед вами, и у вас есть воз­можность узнать от самого Виктора Луи, что за чело­век он был, а главное, постараться понять время, в ко­торое он жил.